Получайте оповещения

в вашем браузере

Подписаться Нет, спасибо

Вконтакте

Facebook

Подписаться на рассылку

Пермский край
Всего заражений
18594 +296
Выздоровели
12664 +198
Умерли
868 +13
Properm.ru
О проблемах детей и недетских проблемах. Интервью с вице-премьером по соцвопросам Татьяной Абдуллиной Это интервью имеет конкретную предысторию. Два месяца назад на Properm.ru вышла статья о проблемах детей в Прикамье, основанная на данных официального отчета. Вице-премьер по социальным вопросам Татьяна Абдуллина сказала, что оценки, сделанные в статье, сильно отличаются от ее взгляда на ситуацию и согласилась изложить свою позицию. Разговор же получился много шире.

О проблемах детей и недетских проблемах. Интервью с вице-премьером по соцвопросам Татьяной Абдуллиной

4 ноября 2020, 11:15
интервью

О проблемах детей и недетских проблемах. Интервью с вице-премьером по соцвопросам Татьяной Абдуллиной
Это интервью имеет конкретную предысторию. Два месяца назад на Properm.ru вышла статья о проблемах детей в Прикамье, основанная на данных официального отчета.

Вице-премьер по социальным вопросам Татьяна Абдуллина сказала, что оценки, сделанные в статье, сильно отличаются от ее взгляда на ситуацию и согласилась изложить свою позицию. Разговор же получился много шире.

Берем больными, выпускаем здоровыми

— В прошлом году врачи проверили 4 188 детей-сирот. Число здоровых среди них равно погрешности — 0,57%. У 65% ребят — хронические болезни разной степени тяжести.

— Давайте по порядку. У нас 10,5 тыс. детей сирот. Из них только 178 — дети-инвалиды от которых отказались родители. У нас почти нет сиротства, связанного с гибелью родителей — очень редкие, исключительные случаи. В подавляющем большинстве у нас дети, которые стали сиротами при живых родителях. Причины: асоциальный образ жизни родителей, пьянство, пренебрежение родительскими обязанностями. Отсутствие доходов в семье потому что никто не работает, а родители живут за счет детских пособий. Вот откуда наши сироты.

10 лет назад у нас была 21 тыс. детей-сирот. Сейчас стало 10,5 тыс. Потому, что мы приняли для себя решение — надо работать по реабилитации кровной семьи. Да можно ограничивать, лишать родительских прав. Но мы поняли, что это путь в никуда. Поэтому приняли решение, что таких детей из таких семей мы будем брать на социальное сопровождение. Нет задачи изъять ребенка и сделать его сиротой, есть задача — восстановить семью. Исполнение этой задачи позволяет нам добиваться того, чтобы меньше семей распадалось, чтобы меньше детей оказывались в детских домах. Мы уменьшили число детей в детских домах в 5,5 раза.

Какими мы берем детей-сирот? С проблемами здоровья и социализации. Но что происходит с ними в наших центрах? Смотрите. Вот какими они к нам попадают, а вот какими от нас уходят.
(Татьяна Абдуллина показывает диаграмму, обратите внимание на правый график)

Мы очень сильно укрепили базу детских домов за последнее десятилетие. Это уже не те приюты, что были раньше. Спортплощадки, полный штат преподавателей и многое другое. Но я даже не про это хочу сказать. Сегодня, если мы получаем ребенка, мы улучшаем его здоровье. Надо операцию? Выбиваем квоту на операцию.

— Судя по вашим же графикам детям не столько интернат нужен, сколько больница.
— Нет, ну нельзя же так, ребенок должен развиваться. Смотрите: 15 лет назад у нас было много детских домов с размытыми ресурсами. Когда заработала программа по приемным семьям, мы смогли этот ресурс сконцентрировать в оставшихся детских домах с качественными условиями, где у нас получается восстанавливать ребенка с очень плохими показателями здоровья. Есть отделение для инвалидов, с усиленной поддержкой с большим штатом сотрудников. Есть кадетское отделение с большим объёмом спортивной подготовки. Они у нас через несколько лет вообще меняют показатель здоровья.

И это только здоровье, я уж не говорю о социализации. Нам важно, чтобы после детского дома ребенок у нас не потерялся в жизни. Поэтому создаем условия, приближенные к домашним.

— Была сверхидея: Прикамье без детских домов.
— У нас нет старых детских домов, мы их преобразовали. Теперь это многофункциональные центры. Там может быть стационарная часть для сирот, и отделение для временного размещения детей или семей, и консультативный центр. Мы сейчас в первую очередь работаем с семьей. Только когда возникает угроза жизни и здоровья ребенку… Тогда да, тогда нет другого варианта… Но даже если мы изымаем ребёнка, мы продолжаем с семьёй работать.

— Сколько родителей возвращают себе детей из центров помощи?
— До 10%.

— Эта доля растет?
— Остается примерно на одном уровне. Это связано, в том числе, с формированием некоторого социального иждивенчества. Я не хочу сказать, что мы сами своей помощью подталкиваем семьи. Наверное, корни и предыстория такого поведения гораздо сложнее. Но сегодня часто видим, что семья не мотивирована, не имеет реабилитационного потенциала. Мы все равно семьи не бросаем. Пока возможно держать семью, помогать, как-то вытаскивать — мы будем это делать.

Болезни образа жизни

— К подростковому возрасту количество болезней, которые набирают дети — растет. Все, что касается зрения (+9%), болезни костно-мышечной системы (+6,6%), системы кровообращения (+5%), болезни крови (+4,9%) — это рост 2019 года.Болезни образа жизни

— Тенденция не меняется с годами. У нас ребенок к подростковому возрасту приобретает какие-то хронические заболевания. И связано это в первую очередь не с тем, что у нас «что-то не досматривает медицина», а с образом жизни.

Сейчас ребенок получает больше информации, в первую очередь, через гаджеты. В этом году, вы знаете, еще и дистанционка. Сегодняшняя учебная нагрузка распределяется так, что не дает возможности ребенку больше заниматься физкультурой, спортом. Хотя количество детей, которые охвачены физкультурой и спортом растет каждый год.

Что ребенок получает в итоге? Это болезни зрения, опорно-двигательного аппарата, это гиподинамия. Нужно разгружать детей во время учебного процесса. Сегодня есть необходимость разработать специальную программу, и мы с минздравом такую программу сделали. Начинаем с нескольких пилотных школ, где в обязательном порядке введены так называемые «пятиминутки». Ровно такие же, как были физкультминутки в нашем детстве.

— То есть рост конкретных заболеваний за последние два года у подростков вы связываете с изменением их образа жизни?
— Да, конечно.

— Это пермская тенденция?
— Общероссийская тенденция. Надо не только региональные программы принимать, но и по всей стране.

— Это тенденция продолжится?
— Если мы не создадим механизмы переключения ребенка на другой вид деятельности — да. Например, чтобы во время урока обязательно был тренажер для глаз. Очень простая история: отключаешься, смотришь на какую-то картинку, делаешь упражнение глазами. Это не стоит больших затрат, но дает очень хороший эффект. Казалось бы, все просто, но эффективно. Мы договорились с министерством образования — будем делать. Сегодня надо принимать оздоровительные программы, которые позволят ребенку не накапливать хронические заболевания к подростковому возрасту.

— Болезни системы пищеварения?
— Да, это тоже проблема. Мы зачастую видим абсолютный нигилизм в отношении школьного питания и родителей, и детей: «Да зачем эта каша нужна? » На самом деле это выбивает ребенка и к подростковому периоду начинаются проблемы.

— Но у нас в вопросе качества школьного питания, мягко говоря, застой уже несколько лет. Проблема не в каше, а в том, что каша холодная.
— У меня есть примеры, когда школы вместе с родительским сообществом все это делают разумно. Но проблема есть.

Все проблемы из семьи

— Масштаб подростковых проблем не уменьшается?

— Подростковые проблемы начинаются задолго до подросткового возраста. С того момента как у семьи появился ребенок.

— А социальный климат?
— А я вам скажу иное. Когда начинали заниматься анализом, думали, у подростковых проступков есть внешние причины: социальное благополучие, криминальный фон. Несколько не так. Мы стали детально разбирать причины преступлений/проступков подростков, которые их совершили первый раз. Знаете, что стало причиной? Отношения в семье.

— Это вам дети сказали?
— Это следует из комплекса данных.

— Но есть и другая точка зрения, о том, что семья на подростка не влияет. Его примеры для подражания и страхи — в компании, а не в семье.
— Но когда мы раскручиваем ситуацию назад, к детству подростка, мы начинаем понимать, что семья, например, была на грани развода…

— То есть все проблемы из семьи? Общество ни при чем?
— Понимаете, есть истории, которые легко прогнозировать. Семья пьет, семья не следит за детьми, понятно, что через год-два ребенок окажется в социально-опасном положении. Но есть иные ситуации. Дети нигде никогда «не выстреливали», на учете не стояли и вдруг совершают преступление. И вот сидят представители школы, образования, КДН (комиссия по делам несовершеннолетних — Properm.ru) и говорят: «Ну как же так? Ничего же не предвещало». Хорошо, начинаем смотреть аналитику. И получается, что были признаки, в семьях были проблемы. Но на них не смотрели, не обращали внимание, потому что «нормальный же ребенок».

— Сколько у вас сейчас баз данных?
— У нас единая система, в которую попадают данные из образования, системы соцзащиты и КДН.

— Расскажите про еженедельные отчеты классного руководителя о поведении детей в некую базу данных?
— Смотрите. Я сама работала учителем, и всегда педагогическое
наблюдение было частью работы классного руководителя (у Олега Русских, когда он 8 лет работал преподавателем ни разу не просили такую отчетность — Properm.ru). Когда в 2018 году случилось нападение подростков в 127-й школе, мы стали думать, как аккумулировать информацию и прогнозировать риски ребенка. Тогда просмотрели всю законодательную базу. Всегда был упор, что учитель не только проводит урок, но как классный руководитель должен осуществлять педагогическое наблюдение за классом. Но делалось это «кондово».

Мы все систематизировали. Сегодня не надо вести кучу документации. Сегодня достаточно с определенной периодичностью заводить данные в систему. Случился конфликт между детьми, надо в этом разобраться? Надо выяснить причину? Надо. Надо подключить психологов и медиаторов? Надо.

— Не уверен.
— Ну а как? Пустить на самотек: «Дети решайте сами? » А если конфликт не первый? А если речь о травле? Мы предлагаем современные усовершенствованные инструменты педагогического наблюдения. Это техника, а не содержание. Она позволяет один раз в неделю занести данные и все посмотреть. А еще данные заносят КДН и соцзащита. Учитель может посмотреть общую картину и это позволяет по-другому выстроить диагностику по ребенку.
И когда в школе собирается Совет по профилактике (или Конфликтная комиссия, везде по-разному называются), чтобы разобрать ситуацию/конфликт — у него больше ресурсов, информации, на основании которых можно провести качественную диагностику и принять точные решения.

— История с пареньком из Бондюга, которому дали 3 года колонии якобы за подготовку теракта. Он еще и, якобы, имел психиатрические проблемы. Понимаю, что частный случай. Но это пробел в диагностике?
— Такие истории есть. А 127-я? Тоже самое. Что происходило? Здесь надо чуть в историю открутить. Мы признали право человека обращаться или не обращаться за психиатрической помощью и иметь тайну диагноза. Это правильно. Есть право у родителей не дойти до ПМПК (психолого-медико-педагогический консилиум). И никогда в жизни школа не узнает, есть у ребенка проблема с точки зрения психиатрии или нет.

Мы сейчас говорим: «Учителя, ну вы же видите ребёнка. Да, вы не знаете диагноз, но вы же видите его каждый день. Вы можете фиксировать какие-то странности, проблемы… И тихонечко, корректно, разговаривать с родителями, объясняя, что есть необходимость обратиться к специалистам».

Задача уйти от радикальных решений. Каких? А это, когда у школы одна цель — вывести на домашнее обучение, как это произошло в 127-й школе. У родителей цель — скрыть информацию, не дай бог куда выйдет. А у психиатров — держаться за медицинскую тайну. Должен же существовать здравый человеческий подход! Ну если вы видите, что ребенок проявляет себя по-особенному, ну зафиксируйте, сядьте, подумайте. Определите тактику действий: как работать с ребенком, как работать с родителями…

— Ситуацию в Бондюге можно было раньше «поймать»?
— Не «можно» — нужно было раньше поймать. На несколько лет раньше, чем ребенок вошел в подростковый возраст.

«Я за то, чтобы ребенку не присваивали стигмы проблемного»

— По данным вашего доклада за 2019 год на детский телефон доверия позвонили 25 197 раз, то есть принимали около 70 звонков в сутки.
— Я не вижу ничего тревожного в том, что звонят много. Наша задача не только дать ребенку высказаться, хотя это уже хорошо. Наша задача добиваться, что бы он согласился на очную помощь. Одно дело — поговорить по телефону и помочь насколько можно. А другое — когда мы можем начать работать со всем кругом ребенка: родителями, родственниками, друзьями, одноклассниками.

— Сколько таких случаев?
— Мы не запрашиваем такие данные. Специально. Не хотим, чтобы люди начали подгонять статистику. У нас штучные специалисты, профессионалы в территориях края. Получается у них это сделать — прекрасно. Главное, что ребенок знает — есть человек который его выслушает и поможет. Хорошо, что на детский телефон звонят взрослые. Сейчас процентов 35 — звонки родителей. Телефон стал тем каналом связи, который близок и понятен не только детям, но и взрослым.

— Родители перестали воспринимать вмешательство государства как угрозу?
— Я не очень понимаю про сильные вмешательства. Где, куда мы вмешиваемся?

— А как же пресловутые «проверки холодильников»?
— То, что произошло с холодильниками — это конечно чушь полная. За холодильниками не увидели больше ничего. Не увидели никакой другой работы, которую проводит специалист.
Но есть и другой аспект. Я говорю специалистам КДН: «Вы зачем работу с семьей со штрафов начинаете?» У КДН административные функции (функция выписывать протоколы об административных нарушениях), я с этим бьюсь.

Когда в правительстве России у Татьяны Голиковой было заседание правительственной КДН, я просила: «Уберите от нас административные протоколы. Потому что нас воспринимают как административщиков. Мы идем и наказываем. А нас должны воспринимать как службу помощи». Это же совсем другая идеология! С чего сегодня должны начинаться разговоры с семьями? Не с нарушения административного законодательства, даже если нарушение есть. А с вопроса: «Какая помощь нужна семье? Что сегодня вам нужно? Какой специалист, какая консультация?» Вот в чем должна заключаться функция КДН, которая работает на земле. Вот сколько я занимаюсь КДН с 2018 года, столько эту мысль я стараюсь пробить, донести до всех территорий.

— Пробивается?
— С трудом. Но пробивается.

— КДН и психологи перестали быть пугалками для родителей?
— Не думаю, что до конца перестали. Каждый ведь сам себе пугалки придумывает. Если человек хочет увидеть пугало — увидит. Хочет получить помощь — получит.

Но я сейчас говорю о том, что мы с уровня края пытаемся заложить в системы на местах. Мне очень часто говорят: «А что мы можем сделать? Мы ведь видим у ребенка только успеваемость и поведение?» Да неужели? Вы не видите с кем ребенок общается, куда ходит, как выстраивает отношения в семье? Это желание обособить, сузить свой функционал. Это устаревшая позиция. Если ребенок ходит к вам в школу — смотрите за ним. Не хватает собственных ресурсов — подтягивайте. Есть здравоохранение, социальные службы, КДН — подтягивайте ресурсы и управляйте.

Я за то, чтобы ребенку не присваивали стигмы проблемного. Надо видеть проблему и решать ее всеми возможными ресурсами. Если ты этого не сделал… значит ты плохой профессионал.


Оцените материал
2 2 5 21