Получайте оповещения

в вашем браузере

Подписаться Нет, спасибо

Вконтакте

Facebook

Подписаться на рассылку

Пермский край
Всего заражений
46841 +194
Выздоровели
39035 +123
Умерли
2906 +16
Properm.ru
«Если нет внутренней силы, мышцы не помогут». О первой чеченской, патриотизме и тех, кому нужно в армию В 2020 году исполнилось 26 лет с момента когда российские войска пересекли границу Чеченской республики и началась первая чеченская война. Станислав Волегов — в прошлом офицер элиты российской армии, боец «Витязя» и участник 13 боевых командировок во времена первой чеченской кампании. Награжден медалью «За отвагу». Сейчас — успешный пиарщик, отец двух сыновей, капитан собственного корабля и военный пенсионер.

«Если нет внутренней силы, мышцы не помогут». О первой чеченской, патриотизме и тех, кому нужно в армию

18 декабря 2020, 10:53
интервью

«Если нет внутренней силы, мышцы не помогут». О первой чеченской, патриотизме и тех, кому нужно в армию
Фото: Личный архив Станислава Волегова
В 2020 году исполнилось 26 лет с момента когда российские войска пересекли границу Чеченской республики и началась первая чеченская война. Станислав Волегов — в прошлом офицер элиты российской армии, боец «Витязя» и участник 13 боевых командировок во времена первой чеченской кампании. Награжден медалью «За отвагу». Сейчас — успешный пиарщик, отец двух сыновей, капитан собственного корабля и военный пенсионер.

— Стас, если я верно помню, ты никогда не давал интервью о своей службе в «Витязе», чаще сам уже в мирной жизни снимал героев и злодеев, когда работал на телевидении. Интересно узнать от участника реальных событий о том, что происходило во время первой чеченской кампании. Как ты решил, что тебе надо служить именно в спецназе?

— Я точно знал, что хочу заслужить право носить «краповый берет». Вообще интересная вещь, как судьба людей раскидывает. Это хитросплетение судьбоносных моментов. Перед армией посмотрел фильм «Скованные одной цепью» (Россия, 1992 год, документальный фильм о работе спецназа во время первой чеченской кампании). Его снимал Владимир Молчанов, один из авторов программы «До и после полуночи». Уже в начале службы в «Витязе» я с ним встретился, мы разговаривали о фильме, о спецназе. Я прошел тот путь, который был заложен идеей этого фильма, увидел все и понял на своем опыте. У меня было 13 командировок в Чечню во время первой кампании.

Мне и сегодня сложно понять людей, которые уклоняются от службы в армии, а им, наверняка, будет сложно понять меня. В 1993 году я завалил экзамены в пермский политех только для того, чтобы пойти в армию.

— С точностью до наоборот, откосил от института, специально завалил экзамены, чтобы пойти в армию?

— Специально. Я пошел на подготовительные курсы, закончил их. И тогда уже понял, что не хочу учиться на этом этапе своей жизни, хочу в армию. Это было осознанное решение. Я завалил экзамены и со спокойной душой пошел служить туда, куда хотел. У меня был юношеский идеал: я увидел «краповые береты» «Витязя», сказал себе, что хочу туда. Своей цели добился, туда попал, отслужил. Тогда была мысль, что это для меня было время, которое отведено, чтобы стать мужчиной в армии, я хотел потратить его с пользой.

Может, я в чем-то заблуждался, но, спустя 25 лет после того, как служба прошла, я абсолютно ни о чем не жалею. Люди, которые страдают, говорят, что армия покалечила — так это же был твой выбор, парень. Ты мог учиться, мог поступить в институт. Я тоже мог поступить, но сделал свой выбор. Судьба меня уберегла — живой, здоровый, у меня все замечательно.

Из тех уроков, которые там прошел, я сделал ценные для себя выводы. Я не храню в себе всю увиденную за время службы мерзость и грязь. Я ее переварил, на это нужно было 15 лет, оставил в памяти только хорошее. Этот опыт является моим базисом, на чем я держусь, это дает мне силы идти дальше. Я вернулся и «вышку» получил, но уже после армии.

— С чего все начиналось, откуда у тебя, человека, выросшего в интеллигентной семье появилось желание служить в армии, тем более не просто в армии, а в спецназе?

— Мы же все люди, которых воспитывает пропаганда. Я родился и вырос в СССР, у меня были детские книжки, среди них — с военно-патриотической тематикой. Я много читал в детстве. У меня был наглядный пример — мой дядя, который служил по контракту, принимал участие в боевых действиях за границей.

До армии я любил и слушал группу ДДТ. У Юрия Шевчука есть знаменитая песня «Не стреляй». Я слушал эту песню, представлял себе, как это, о чем человек думал, что Шевчук хотел внести в головы тех, кто будет слушать эту песню. Я примерял ее на себя. Интересно, что я встретился с Шевчуком в Чечне. Это еще одно безумие и хитросплетение судьбоносных моментов на грани фантастики. Возвращаюсь с одной из операций в Моздоке, иду по улице, смотрю, лицо знакомое, а я весь грязный, заросший. Понял только, что лицо где-то видел, вдруг осенило: Шевчук!

Говорю: «Пацаны, там Шевчук стоит», — «Какой Шевчук?» Когда война, плохо соображаешь, это из другой жизни совершенно. «Который «Осень-осень?» Говорю: «Да, сейчас его притащу сюда», — «Ты Шевчук?», — «Да». И утащил к себе в расположение. Ну мы же спецназ, Чечня, война — вообще пофиг на ранги. Потом долго сидели вместе водку пили, на гитаре играли. Кстати, отношения с Юрием Шевчуком поддерживаю до сих пор, когда он приезжает в Пермь мы встречаемся.


— Вернемся к тому, почему и как ты пошел в спецназ. Готовился?

— Я много занимался спортом — тяжелой атлетикой, был чемпионом города, чемпионом Пермской области по тяжелой атлетике. Это 1989–1990 год. После этого занимался единоборствами. Изучал историю спецназа, смотрел информацию, как, что, почему? Морально себя готовил. Я уже знал кто такие «краповые береты», что такое «Витязь». Я конкретно туда шел. Более того у меня глупая была ситуация: мы с моими друзьями, нас было трое. учились в одном классе. Как закончили, так вместе и держались друг друга. Я был заводилой компании, говорю: «Ребят, пошли вместе в армию», — «Мы не хотим», — «Пошли вместе. Зачем куда-то увиливать?» Мы договорились, что мы все вместе в армию.

И здесь самое интересное. Они проходят медкомиссию для спецназа, а я нет. Они мне: «Ты что, ты же нас с панталыку сбил?» А мне на медкомиссии говорят: «У тебя плоскостопие. Ты дальше танковых войск никуда не попадешь». Те люди, которые хотели откосить от армии, делали себе липовые справки о том, что у них куча заболеваний, а мне говорят, что меня не возьмут. Я спрашиваю, какие у меня есть варианты. Взял председателя медицинской комиссии за грудки: «Мне нужно попасть туда», — «Если ты привезешь мне справку, что у тебя нет никаких заболеваний, мы тебя засовываем туда, куда хочешь».

Я договорился с медиками, мне сделали рентген. Там нужно было вычертить треугольник и по этому треугольнику костей ноги вычисляется, есть ли там плоскостопие или нет. Я им привез, сделал такую справку.

— Справка была настоящая?

— Она была не липовая, из официального учреждения, но мне пришлось во время рентгена ногу выгибать сложным образом, чтобы рисунок был правильный. Плоскостопие у меня есть, но это нисколько мне не мешало бегать, прыгать, как все.

— Главное желание?

— Конечно. Это самое главное, что понял после службы в «Витязе». Не столько там физические нагрузки сильные, а, разумеется, они очень сильные, потому что у многих кости ломались, потому что тяжелые физические нагрузки. Самое главное то, что в голове. Если у тебя нет внутренней силы, никакие мышцы тебе не помогут. Физически сильные люди, но у которых котелок не варил, сдавались в первые месяцы и уходили из спецназа служить дальше в обычные части. Отбор же жесткий идет. Если ты попал в «Витязь», не факт, что останешься. Остается один из десяти.

— 1991 год — развал СССР, перестройка, переворот в Чечне. И 1991–1992 как раз начало самой войны, ее предпосылок. Зачем тебе было надо туда?

— Я пришел в армию в 1993 году, когда уже все произошло, уже назревала силовая операция. Было много информации о том, что в Чечне издевались над русскими, которых вытесняли оттуда чеченцы. Люди бросали дома, массово бежали из Грозного, пытались спастись от агрессии. Но я об этом толком ничего не знал, другие приоритеты были в юности. В момент, когда был путч, 1991–1993 год, массовые волнения в Москве, я этому не предавал значения. Политическая ситуация в стране была активная, мне было это совершенно не интересно на тот момент.

А мы с друзьями занимались выживанием. Положить в рюкзак ножик, банку тушенки и уйти в лес. Выживать там на грибах, кору варить. Мне так нравилось. Из банки тушенки сам сделаешь котелочек, сваришь, поешь. Шалашик соорудишь, переночуешь.

— Когда ты впервые ощутил на себе влияние политики на жизнь конкретного человека?

— После того, как отслужил в «Витязе», пошел на контрактную службу в полусекретное подразделение при главке внутренних войск. Это было управление планирования проведения спецопераций. Это глобальные операции, разведка, работа специалистов в тылу противника, в том числе с применением пиар-технологий. Кроме этого, мы занимались охраной командующего внутренних войск. Так как у меня была специальная подготовка, я сопровождал командование внутренних войск в поездках. В том числе, весь переговорный процесс был рядом.

Командующий по статусу руководил не только внутренними войсками, но и командовал на Северном Кавказе, то есть все, что происходило в Чечне, было в его компетенции. Я был при нем. Я поменял трех командующих, пока служил. Начинал переговорный процесс в 1995 году Анатолий Куликов, а Александр Лебедь уже заканчивал первую чеченскую. На всех этих переговорных процессах я участвовал, даже на тех, про которые никто не знает. Я сегодня фактически единственный человек, кто остался живым из участников этих событий.

Со стороны чеченцев в тех переговорах участвовали Хаттаб — их полевой командир, брат Шамиля Басаева. С самим Басаевым мы не встречались, с его братом мы налаживали первый переговорный процесс, который шел в 1996 году. Сейчас даже и людей с чеченской стороны нет в живых.

Тогда я весь политический процесс прочувствовал. Как начинался этот мир в 1994 году, когда шел первый переговорный процесс, который начинал Куликов. Когда он вдруг закончился, когда генерала Анатолия Романова подорвали на мосту. Я должен был быть вместе с ним, разошлись буквально за 15 минут до этого. Случайно, судьба меня взяла и вытащила оттуда. Романов до сих пор живой, но давно в тяжелом состоянии. Все ребята погибли: полковник Александр Заславский, его помощник, охранники, водитель — я их всех знал, свои пацаны — все погибли. Вся политика прошла через меня. Встречался со всеми: с Асланом Масхадовым, Ахмедом Закаевым и другими полевыми командирами. Это были 1995–1996 годы.

В Буденновске я не был, но Первомайскую операцию зацепил. Тогда в Кизляре взяли заложников, и в деревне Первомайской… Там как раз тогда я и был. Вся эта политика, как развивалась политическая атмосфера вокруг Чечни — все происходило на моих глазах. Когда поступали звонки командующему из правительства, тоже слышал и видел по глазам командующего, что происходит, как на него давят. Как мы командующему говорили и предупреждали Романова, что нельзя двигаться к месту проведения переговорного процесса одним и тем же маршрутом. А Романов всегда отвечал: «Нет, чеченцам я нужен, чтобы восстановить мир, они на меня руку не поднимут». Но политика была тоньше, сложнее, история закончилась подрывом его машины. Не факт, что оно шло от чеченцев. Тут много вопросов. Кому-то не нужно было, чтобы война в Чечне заканчивалась вообще. Чья это была операция до сих пор не известно.

— Какое ощущение было перед первой командировкой в Чечню и после нее? Был страх?

— Безусловно. Но когда только полетели в командировку, в голове были остатки спецподготовки. Она заключается в том, что нет страха, есть только постановка задачи, ты должен выполнить задачу любой ценой. Не важно, кто перед тобой стоит, ты должен. Есть только внутренняя уверенность в своих силах, в том, что ты победишь, иначе не может быть. Спецназ в этом и заключается. Только задача и только ее выполнение.

Необходимо провести силовую операцию. А в голове только ее выполнение и внутренние опасения: если что-то пойдет не так, допустим. Исходя из заявлений правительства было ощущение, что мы сейчас за месяц все быстренько пройдем и все быстро закончится.
Наличие такой армады со стороны федеральных сил, придавало уверенности в скором окончании операции… Когда мы впервые встретились с этими горящими машинами, когда увидели первых убитых, раненных, и это была настоящая реальность. Видел полный КамАЗ убитых ребят. Приехал в полк, а там каждый день ведут минометные обстрелы. Когда ты видишь кровищу кругом, понимаешь, что не все так просто.

Когда впервые 11 декабря 1994 года мы входили в Чечню с трех сторон, уже через два дня мы полетели с заместителем командующего внутренних войск генерал-лейтенантом Станиславом Кавуном доставать из плена первых 50 человек. А этих ребят просто стаскивали с брони.

Поехали. Генерал, мы — три бойца «Витязя», вчетвером, не разоружаясь, к чеченцам. Нас туда привезли. Мы без сопровождения, фактически сдались в плен. Просто на договоренности о том, что едем, чтобы посмотреть состояние наших ребят. Нас туда привезли, не разоружая, мы провели встречу, и бойцов отдали сразу же.

Мы видели глаза этих ребят, которых разоружили, сняли с брони. Они были полностью потеряны, среди них были и наши, «краповые береты». По разговору с пацанами я понял, что не так все просто. Чеченцы были готовы к тому, что мы идем. Они были готовы драться, драться до конца. В свои 18 лет я понял, что, если кровь пролилась, люди готовы драться до конца, это быстро не закончится. Понял, что будет гражданская война, партизанская война. Идет столкновение не на уровне человек-человек, а на уровне менталитетов, на уровне вероисповедания, мусульманства с христианством. А то, что замешено на вере, очень тяжело развязывать, эти узлы развязать почти невозможно. Даже в свои 18 лет я это понял.

На тот момент в Чечне расцветал разными цветами радуги ваххабизм. Он превращал людей в рабов, которые должны были бороться и погибнуть за веру. Плюс было много факторов. Джохар Дудаев, на тот момент президент Чечни, главнокомандующий, он же с 1991 года сделал в эту сторону много шагов. Отменил обязательное образование для мальчиков, что самое важное, а для девочек вообще полностью убрал. Девочкам необходимо было знать только математику: от 1 до 10 считать и уметь читать. Главное, чтобы они умели расписываться. Мальчики до 4 класса должны были учиться, а дальше не нужно было. Такими методами можно воспитать только рабов и будущих воинов, которые будут с оружием в руках идти до конца. Все готовилось, чтобы была крупная заварушка, все было сделано для этого.

Очень много было противоречий и непонятных ситуаций, которые не укладывались в голове. Вернулся я в Москву, ехал на троллейбусе в камуфляже, весь грязный, ободранный, в сумке — автомат, еду с обычными гражданскими и понимаю, что всем пофиг, что творится в Чечне. Я включаю телевизор, а там на всех телеканалах идет крайний негатив про бойцов, которые там просто погибают.

Ветеран отряда «Витязь» Валерий Жовтобрюх, Герой России Сергей Лысюк и боец Станислав Волегов (слева направо)

А я понимаю, что они правы. Территориальной целостности отдельной страны внутри государства быть не может. Как ты не выворачивай эту ситуацию, ее все равно необходимо разрешать. Крайне удивляло расхождение мнений бойцов, которые там умирают, и людей, которые рассуждают, сидя у телевизора, что глава государства поступает неправильно, а пацаны, которые умирают там, сами виноваты, что пошли в армию. Эти противоречия в голове крутились, растягивали мозг в разные стороны. Это было самым тяжелым — принять эту ситуацию.

Те пацаны, которые возвращались в мирную Россию 90-х после Чечни с неокрепшей психикой, им было тяжело все это понять, принять. Ребята совершили геройские поступки, но в мирной жизни они никому не нужны были, эти поступки. Они оказались сами виноваты, что пошли в армию, что получили такой глобальный жизненный опыт, что прошли все лишения. Вдруг все это оказалось нужным только им. Парни думали, что государство теперь им обязано, будет как-то им помогать, льготы назначат какие-то, как афганцам. А им: кто ты такой? Обычный парень, который отслужил в армии. Там не было войны — официальных документов нет никаких, что там была война. Проведение контртеррористической операции, вот и все.

— Что из 13 командировок заполнилось больше всего?

— Это трудно. Естественно, первая командировка запомнилась. И последняя командировка, когда был заключен мир, когда уже генерал Лебедь с Асланом Масхадовым заключили мир. Я тогда стоял на дороге, смотрел, как выезжали на территорию России грузовики нашей техники и грузовики, наполненные до отказа боевиками. Я стою, смотрю на них, а они кричат: «Вааа, встретимся в Казахстане» или «Встретимся в Таджикистане. Мы вам наваляем». У них было полное ощущение, что они победили. Это больше всего запомнилось.

Естественно, было внутренние ощущение предательства, потому что люди гибли, надеясь на победу, которую у них забрали. Но сейчас я это чувствую иначе, уже с высоты жизненного опыта. Хотя очень сложно думать по-другому, если ты потерял очень много друзей. Но я понял, что для нас мир в Чечне — это главное. Как бы ни было в истории, это главное, что сегодня никто не гибнет, нет войны. Это было правильно, что мы тогда ушли, чтобы потом вернуться, начать мирную жизнь. Трудно, тяжело, очень затратно, во второй кампании снова много пацанов погибло, но на тот момент политическая ситуация требовала закончить эту войну. Она была неизбежной и должна была была закончиться в тот момент.

— У тебя не было плана остаться в армии? Как дальше жить?

— После окончания первой чеченской кампании я какое-то время по границе с Чечней ездил, наблюдал ситуацию, это еще пара командировок. После этого я понял, что уже ничего не держит в армии, я свою функцию выполнил, уволился.

Теперь понимаю, что подвергся вьетнамскому (чеченскому) синдрому, мне необходимо было туда вернуться. Только на войне существуют такие отношения, когда только белое и только черное. Вернувшись в реальную жизнь, где существуют полутона, очень трудно их принять. Мне необходимо было дальше пройти этот путь. Видимо, для моего становления это было очень нужно, поэтому я остался на сверхсрочку, подписал контракт, стал прапорщиком и служил дальше.

Потом я рассудил так: после окончания контракта вернусь с войны в Москву, там поступлю во ВГИК на операторский. Была такая мысль. Но знакомые телевизионщики меня отговорили, мне объяснили, что ВГИК — это только кино, но оно мне тогда не было интересно, хотелось документалистики. Я закончил институт повышения квалификации работников телевидения и радиовещания при ВГТРК. Через неделю после увольнения в запас в Москве я уже работал в Перми на телекомпании «Авто-ТВ». Потом — работа в пресс-службе ФСИН.

— Ты же уже работал во ФСИНе, когда Салман Радуев сначала был этапирован в «Белый Лебедь», не хотел сделать с ним интервью?

— Мне хотелось встретиться, чтобы поговорить. Я понимал, что разговор будет непростой. Не чтобы разобраться, и кто-то после разговора должен был быть правым, кто-то виноватым, нет. Мне нужно было в спокойной обстановке услышать и понять его точку зрения. Но у нас не получилось встретиться, потому что он умер скоропостижно.

— Такая встреча готовилась?

— Я думал, что мы встретимся. Куда он от нас на пожизненном денется? До определенной поры не разрешали с ним интервью, потом открыли его для общения со СМИ. Потом только разрешили с ним интервью. У меня даже осталась пленка с последним его интервью.

— Не ездил ни разу на места боев? Не хочется поехать, увидеть, какой Чечня стала красивой? Не хочется съездить посмотреть на мирную жизнь глазами мирного человека?

— Чтобы поехать туда, необходимо внутреннее желание испытать разницу того, что было и того, что есть. С тем, что было я справился уже давно, лет 15 назад. Я гораздо с большим желанием поеду куда-нибудь в Крым, туда, где просто чисто, красиво, светло, никто никогда не будет стрелять. В Чечню я не хочу, лучше в Дагестан куда-то, Краснодарский, Ставропольский край.

— Как ты воспринимаешь современные новости о террористах?

— Большинство из тех полевых командиров, которые были в период операции, в которой я участвовал, либо погибли, либо отбывают наказание. С одним из них я встречался уже в мирной жизни. Какой с ними может быть разговор? Террорист должен быть уничтожен. Тут не может быть вариантов.

— Что тебе вообще дала армия для будущей жизни, человеку, который по традиции семьи выбрал интеллигентную профессию?

— Я, может быть, высокопарно скажу, но армия сделала меня таким, какой я есть. Вот и все. Это мой базис, на котором я дальше начал расти как личность, что я за личность — судить окружающим.

Но я не советую всем идти в армию. Если смотреть с точки зрения психологии, молодой цветущий организм в 16–18 лет — это юношеский максимализм, он не ограничен никакими рамками. Современная отцовская и материнская любовь тоже не дает рамок. Полный холодильник продуктов, куча свободного времени и только ветер в голове… Когда ты отрываешься от этой своей действительности и попадаешь в казарму, начинаешь взрослеть, а в реальном бою — в арифметической прогрессии.

Помнишь, какой я был в 1997 году? Я был волчарой, который ходил и смотрел на всех суровым жестким, очень острым взглядом. Я сам себя таким помню. Мне говорили: «Сколько тебе лет?», — «А сколько дадите?» — «35», — «Какие 35? Я только после армии пришел». Сейчас, когда я пенсионер, мне так же дают 35. Но по внутренним ощущениям я себя на 25 чувствую. Мне за это время удалось повернуть в обратную сторону.

Зачем идти в армию? Тут, мне кажется, нет универсального ответа. Есть такие люди, которым, может, и не стоит в армию идти. Тем, кто связаны с искусством или замкнутым личностям. Армия — это коллектив. Если ты не умеешь жить в коллективе, тебе будет трудно жить в армии. Если ты полный индивидуалист, как тебе выстраивать отношения там? Должен быть некий отбор, не просто по достижении 18 лет. Взять человека, который не может нормально общаться и поместить в суровый армейский коллектив — это может на психику человека так надавить, что он будет практически уничтожен.


— Что для тебя патриотизм?

— Любовь к родине во всех ее проявлениях. Патриотизм тоже должен быть в определенных рамках, очень аккуратный и без лжи. Это относится вообще ко всем вещам. Все «измы» опасны очень, все должно быть в меру.

— Ты либерал?

— Нет. Вообще не либерал. И никакой не радикал абсолютно. Государственник. Если возвращаться к основной теме нашего разговора, как первая чеченская закончилась. Кто-то называет ее позором. На самом деле, многие это подтвердят, и я тоже, выглядело это очень позорно. Но большая часть людей не могла поверить в то, что она закончится, и я в том числе. А по прошествии времени я понимаю, что она должна была закончиться. Это было непопулярное решение, но это было необходимо. Никакой либерализм бы не дал принять это решение на тот момент.

Именно заключение этого мира дало возможность взрастить на территории Чечни оппозиционные течения, которые в конечном итоге дали возможность их использовать, чтобы Вторую чеченскую закончить и поставить жирную точку на этом террористическом анклаве на территории России. То, что не было сделано качественно в первую чеченскую. Сейчас это уже история.

  • keyboard_arrow_down

    Узнать больше о первой чеченской кампании и отряде «Витязь»:

    В 1990 году Общенациональный конгресс чеченского народа поставил своей целью выход Чечни из состава СССР и создание независимого чеченского государства. Его возглавил бывший генерал советских Военно-воздушных сил Джохар Дудаев. 8 июня 1991 года на II сессии ОКЧН Дудаев провозгласил Чеченскую Республику. 7 ноября 1991 года президент России Борис Ельцин подписал Указ «О введении чрезвычайного положения в Чечено-Ингушской республике».

    В июне 1992 года министр обороны РФ Павел Грачев распорядился передать дудаевцам половину всего имевшегося в республике оружия и боеприпасов. По его словам, это был вынужденный шаг, так как значительная часть «передаваемого» оружия уже была захвачена, а оставшуюся вывезти не было никакой возможности из-за отсутствия солдат и эшелонов.

    Весной 1993 года в ЧРИ резко обострились противоречия между президентом Дудаевым и парламентом. 17 апреля 1993 года Дудаев объявил о роспуске парламента, конституционного суда и МВД. 4 июня вооружённые дудаевцы под командованием Шамиля Басаева захватили здание Грозненского городского совета.

    11 декабря 1994 года, подразделения Объединённой группировки войск (ОГВ), состоявшие из частей Министерства обороны и Внутренних войск МВД вступили на территорию Чечни. Войска были разделены на три группы и входили с трех разных сторон — с запада из Северной Осетии через Ингушетию, с северо-запада из Моздокского района Северной Осетии, непосредственно граничащего с Чечней, и с востока с территории Дагестана.

    Отряд специального назначения «Витязь»: 1-й Краснознамённый отряд специального назначения (1 ОСН) внутренних войск МВД России, существовавший до 1 сентября 2008 года. Структурно отряд входил в отдельную дивизию оперативного назначения (ОДОН). Одной из главных задач отряда была борьба с терроризмом и освобождение заложников.

    С 17 сентября по 11 декабря 1994 года отряд вел разведывательно-поисковые мероприятия на границе с Чеченской республикой. Сопровождал колонны МЧС с гуманитарными грузами. Впоследствии и до вывода Российских войск из Чечни бойцы «Витязя» участвовали в операциях по освобождению от боевиков.

    31 августа 1996 года представителями России (председатель Совета Безопасности Александр Лебедь и Ичкерии Аслан Масхадов в городе Хасавюрте (Дагестан) были подписаны соглашения о перемирии. Российские войска полностью выводились из Чечни, а решение о статусе республики было отложено до 31 декабря 2001 года.

Фото Максим Кимерлинг для Properm.ru

Оцените материал
4 2 2 15 27